Лебединая песня.




Лебединая песня

 

Его и сейчас помнят в деревне Ерестной, только вот фамилия да имя-отчество позабылись. Помнят по прозвищу: Тришка-гармонист.Странный это был человек. Односельчане его ненавидели. Когда, четверть века назад, купил я здесь себе избу-дачу, плохонькую, об одной комнатке, «насыпуху», первым, помнится, навестил меня этот самый Тришка, — мужичонка за шестьдесят, высокий, худой, с маленькой головою и изуродованным на войне лицом. Однако, широкая кость и длинные, чуть не до колен, руки выдавали в нем прежнего силача.— Здря ты купил эту развалюху, — обрадовал он меня с порога. — Она и держится-то ишо только потому, што сумлевается, на какую сторону ловчее свалиться.В другой раз пришел с просьбой. Но прежде, чем просить, заявил высокомерно: — Мне ба хоть один класс образования, я ба вас всех за пояс заткнул. А то вот кажному кланяться надо... Слыхал, ты в газете робишь? Тада возьми себе на заметку. Сусед твой, Пётра Николаевич, своровал в бору три лесины да березового молодняка с десяток — на черешки для вил и лопат.

А Лаврушкин с улицы Береговой, дак тот чужих собак к себе во двор заманивает, посля душит и унты на продажу шьет...Он назвал еще несколько своих односельчан, совершивших крупные или мелкие преступления, и не попросил, а, скорее, потребовал, чтобы я немедленно «прописал» о них в газете. Я сказал, что доносчиков не жалую, и чтобы с такими просьбами он больше ко мне не приходил.— Н-ну ладно, — многозначительно протянул Гришка, — последим и тебя, што ты за птица...Позже, от старожилов, я узнал подробности об этом мужичонке. До Отечественной войны работал он на Оби, — «плавил лес», гонял плоты от Ерестной до Новосибирска. И был парень «шибко уж баской»:ни силушкой, ни статью Господь не обидел. А главное — непревзойденным гармонистом и певцом слыл на всю округу. Бывало, идут плоты мимо какой деревни — народишко весь на берег высыпает послушать пение Тришки-гармониста. А уж он старается на совесть: от берега до берега над великой рекой Обью гремит его мощный голос, и вторят ему ладные переборы гармони, а в нужных местах вступает тоненький голосок красавицы-жены его Наташи, которую, по слухам, отбил он у своего лучшего друга и умыкнул чуть ли не из-за свадебного столаПотом была война, контузия и страшный фашистский плен. Бежал, был пойман, травлен овчарками, вздернут для острастки на виселицу, но был помилован, снова бежал, вернулся на родину, и здесь не помиловали: на целых три года упекли за колючую проволоку, в лагерь для бывших военнопленных. А уж оттуда вернулся совсем другим человеком, Стал пить по-черному, возненавидел людей, всех, без исключения, а жену свою Наталью истязал и избивал до полусмерти.Этому теперь я сам был свидетелем. Напьется и орет на всю деревню, кроет матом пешего и конного, тетка Наталья мечется по дворам в поисках убежища.

Потом малость поутихнет, выйдет с гармошкою, сядет на землю (обязательно посреди дороги) и начнет играть. Играет сбивчиво, все какие-то полузабытые старинные мотивы и напевы, тягучие и заунывные...Так вот, когда обзавелся я дачей в деревне Ерестной, на берегу Обского водохранилища, то по первости чувствовал там себя неуютно, все чего-то не хватало. Выйдешь на крылечко — кругом лес, высоченная стена из деревьев заслоняет простор, гнетет глаз глухой замкнутостью, и сердце сосет память о вольной-волюшке.Дело в том, что родился и вырос я в степной Кулнде, где неоглядная даль на все четыре стороны, аж до самой черты, за которой Земля переходит в небо.И я часто стал ходить на берег Обского моря, где простор и вольный ветер, и чайки над волнами, белоснежными гребнями в непогоду напоминающий милые сердцу степные ковыли.Вот здесь-то однажды летним вечером...Солнце садилось, во всю ширь горизонта горел закат, по меркнущему небу и по тихой воде лениво плыли малиновые облака. Я шел вдоль берега и под обрывом услышал тихую песню. Пели двое под гармонь: мужчина и женщина. Мне их было не видно, но по хрипловатому голосу я сразу узнал Тришку. И в надтреснутый его бас вплетался тоненький и жалобный, точно детский, голосок... Да это же егожена, тетка Наталья!Я так и застыл на месте, пораженный. А внизу, под обрывом, песня лилась на удивление слаженно, хотя слов было не разобрать. Да и какими словами можно выразить неизбывную тоску-кручину двух одиноких душ?!Дивно богат наш народ своей самобытной культурою!

Есть у нас песни на всякий случай жизни, на любое настроение. Но есть и неизъяснимые, будто самою судьбою напетые. Вот хотя бы и эта, что заучит сейчас над тихими вечерними водами. Тягуче рыдает гармошка, ей вторит разбитый до дребезжания, но мягкий и приятным старческий бас, а над этой безыскусной мелодией тоненько льется, звенит от закипающих слез чистый голосок тетки Натальи...Ах, что за волшебство в этом нехитром и древнем напеве, почему он так горячо хватает за сердце русского человека? Жалоба ли это на неудавшуюся жизнь, на горькую судьбину, которая от века выпадает на долю почти каждого из нас? Тоска ль о золотых днях ушедшей молодости? Или грозное предчувствие неотвратимогоконца?Я тихонько побрел от берега. Вошел в сумрачный бор, где только вершины самых высоких сосен золотисто сияли еще от лучей заходящего солнца.

Шел и продолжал думать о секрете народных песен. Давно уж нет в помине тех ямщиков и Ермаков, которые и сейчас бередят душу, как, должно быть, волновали наших далеких предков. А «во поле березонька стояла»? Какой уж такой великий смысл в этих словах и в этом напеве?..Но это совсем другая тема. А вот Тришку-гармониста больше увидеть не привелось. Через несколько дней после описанного случая он умер, спев свою последнюю, как говорят в таких случаях — лебединую песню.



Создан 21 июл 2013



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником